новая музыка в России и за рубежом

читать

читать

читать

читать

читать

читать

Ярослав Тимофеев: «Музыковед — это полиамор» #сделано_в_академии
Александр Хубеев: «Композитору важно создавать пространство для современной музыки» #сделано_в_академии
Ангелина Самойлова: Ансамбль N`Caged: «Ты как будто голый, но тебе не страшно» #сделано_в_академии
Опасные связи: как прошёл 9-й фестиваль «Картинки с выставки» в Нижнем Новгороде
Анастасия Волобуева: Инженеры дружбы: несколько уроков из Академии в Чайковском #сделано_в_академии
Дарья Луценко: Фернандо Гарнеро: «Музыка между реальным и воображаемым»
Фернандо Гарнеро: «Музыка между реальным и воображаемым»
Дарья Луценко
Фернандо Гарнеро (род. 1976, Росарио) — аргентинский композитор, исследователь и мультимедийный художник европейского музыкального авангарда. В своём творчестве он исследует взаимосвязи между акустическими инструментами, электроникой и цифровыми технологиями в современной композиции. Выпускник учебных заведений Буэнос-Айреса, студий Эрика Годибера и Ивана Феделе, программы IRCAM Cursus и обладатель докторской степени (PhD) Лундского университета, Гарнеро также является сооснователем женевского ансамбля Vortex и бывшим стипендиатом Виллы Медичи. Он пишет музыку по заказам Radio France и Teatro Colón, а исполнения его сочинений охватывают крупнейшие фестивали от Венецианской биеннале до «Варшавской осени».

Для рубрики «Ойкумена», посвящённой неевропейской музыке, виолончелистка и исследователь Дарья Луценко (ДЛ) побеседовала с композитором (ФГ) о создании искусства в различных культурных контекстах. Диалог затрагивает карьерный путь Гарнеро, его творческую методологию и роль современной музыки в междисциплинарном ландшафте. Параллельно с этими темами беседа погружается в вопросы национальной идентичности, взаимодействия неевропейских традиций и авангарда, а также расширения границ в современном искусстве.

ДЛ (Дарья Луценко) Вы родились в Аргентине, учились и работаете в Европе (в частности, в Швейцарии и Франции), а ваша музыка исполняется по всему миру. Если вы не против, для начала я хотела бы задать несколько вопросов о вашей жизни и образовании. Вы родились в городе Росарио в Аргентине. Есть ли у вас «музыкальный портрет» города и вашей жизни там? Возможно, какие-то воспоминания или запечатлённые в памяти звуки?

ФГ (Фернандо Гарнеро) Я родился в Росарио, но прожил там всего пару месяцев, поэтому мой Росарио — это в основном город моих детских каникул, в особенности район вокруг дома моей бабушки. С тех пор город, конечно, колоссально изменился. Что осталось в моей памяти, так это довольно странная смесь городских звуков и какого-то затишья, которое казалось скорее деревенским, чем городским.

Я помню скуку сиесты при температуре под сорок градусов, внезапно прерываемую мягкими обертонами чифло (chiflo) — небольшого инструмента, похожего на флейту Пана, который использовали уличные торговцы, разъезжающие на велосипедах. Я помню детей, играющих с водой, чтобы спастись от жары, проезжающую где-то далеко машину, стаи птиц, женщин, разговаривающих на тротуаре. Слышался непрерывный, но очень точечный крик птицы теро (tero), контрастирующий с эффектом Доплера от сирен скорой помощи, проезжающих по проспекту в двух кварталах от дома моей бабушки. Слышались помехи транзисторного радиоприемника соседа, поезда вдалеке, сверчки в ночи. Футбольный стадион, полный кричащих людей; бассейн, в котором, казалось, было больше людей, чем воды, и уж точно больше шума, чем тишины. И бесконечные игры в бабушкином дворе под доносившийся из дома звук старого телевизора, по которому взрослые смотрели «Пуаро».

Любопытно, что некоторые из этих воспоминаний не являются сугубо звуковыми. Я также помню последних светлячков, которых там видел. Звук, образ, жара, скука, расстояние и детство трудно разделить в памяти.

Меня завораживает, что все эти звуки словно связаны друг с другом, но я не могу точно сказать, к чему именно они относятся. Я помню конкретные точки слушания, различные периодичности и случайности, звуки, появляющиеся на разных дистанциях. Кажется, они предполагают некий лежащий в основе логос, соединяющий их, хотя этого логоса, вероятно, никогда не существовало. Возможно, сама память порождает это искушение.

ДЛ Сначала вы учились в Буэнос-Айресе, а затем переехали в Женеву. Есть ли у вас «музыкальные портреты» этих городов и, возможно, какие-то связи с этими местами, к которым вы обращаетесь в своём творчестве сегодня?

ФГ Не думаю, что у меня есть «музыкальные портреты» Буэнос-Айреса и Женевы в том же смысле, в каком есть «портрет» Росарио. Возможно, потому, что я до сих пор довольно часто возвращаюсь в эти города и сейчас было бы искусственно реконструировать их как два звуковых ландшафта, а затем пытаться объяснить через них мою музыку.

Что я помню гораздо отчётливее, так это способы перемещения по этим местам. В Буэнос-Айресе бо́льшая часть моего музыкального образования проходила вне рамок формального обучения. Я проводил огромное количество времени, посещая концерты и бродя по городу в поисках пластинок и нот, а затем слушал записи, следя по партитурам. Я слушал очень разную музыку в один период времени, и моё образование, вероятно, было гораздо менее последовательным, чем я его тогда себе представлял.

Переезд в Швейцарию скорее усилил, чем разрешил эту множественность. Я приехал в Женеву с желанием одновременно изучать старинную музыку и современную композицию. В течение нескольких лет я метался между клавесином, бассо континуо и исторической нотацией, с одной стороны, и новой музыкой — с другой; позже я начал экспериментировать с электронной музыкой и алгоритмическими подходами. В конце концов мне пришлось отказаться от старинной музыки просто потому, что я не мог охватить всё.

Эти перемещения, безусловно, изменили меня, но мне трудно сказать, как именно. Города аккумулируют колоссальную аффективную интенсивность, особенно когда ты перемещаешься между ними. Что-то из этого неизбежно проникает в работу, но попытка идентифицировать это впоследствии как конкретный звук, влияние или эстетическую черту, вероятно, создала бы историю гораздо более изящную, чем сам этот опыт. Опыт всегда более хаотичен и в конечном счёте несводим к нарративам, которые мы строим вокруг него.

ДЛ Вы изучали теорию музыки эпохи Возрождения и барокко в Женевской консерватории (Conservatoire de Musique de Genève), однако ваши композиции звучат очень индустриально и современно. Как старинная музыка повлияла на ваши сочинения? Каково это — писать музыку в XXI веке? Что это для вас?

ФГ Мой опыт работы со старинной музыкой был очень важен для меня, но, вероятно, не в смысле влияния, которое я мог бы легко обнаружить в своей музыке сегодня. Я был довольно молод и на несколько лет полностью погрузился в совершенно иной режим музыкального производства. Я изучал клавесин, бассо континуо, контрапункт и историческую нотацию и был заворожён такими вещами, как изоритмические мотеты, Ars subtilior и мензуральные каноны.

Часть этого очарования, безусловно, была интеллектуальной. Эта музыка предлагала необычайно утонченные способы осмысления и кодирования музыкального времени. Но это было также очень телесное и аффективное переживание: вибрация голосов в полифонии и чувственное удовольствие от проживания логики контрапункта, разворачивающейся изнутри, через пение или игру. Я думаю, что этот опыт сместил некоторые из моих музыкальных ориентиров в критический момент моей жизни.

Бассо континуо, орнаментика и импровизированный контрапункт также открыли для меня взаимосвязь сочинения и исполнения — опыт, в котором записанный символ не содержит в себе своей полной реализации. Оглядываясь назад, я, возможно, могу распознать в этом раннюю чуткость к тому, что займёт меня гораздо позже: к нестабильным отношениям между символом, операциями, посредством которых он декодируется, и звуком, который в итоге возникает. Эти отношения уже тогда казались менее стабильными и самоочевидными, чем я мог бы предположить. Я бы не стал утверждать, что именно отсюда «проистекает» мой более поздний интерес к переводу или трансдукции (как художественному методу) — между ними произошло слишком много других событий, — но это, вероятно, оставило определенную сонастроенность.

Всё это переплелось с таким количеством других впечатлений, что попытаться изолировать его влияние на то, что я сочиняю сегодня, было бы почти невозможно — и, что более важно, я не уверен, что это было бы полезным упражнением.

ДЛ Позже вы занимались музыкальной эстетикой XX века и компьютерной композицией в Базеле, Страсбурге и в рамках программы IRCAM Cursus. Стало ли изучение электронного звука новой эрой в вашей композиторской жизни и через какие метаморфозы прошла ваша работа?

ФГ Конечно, это коренным образом изменило мою работу! Я даже не уверен, когда именно начался этот процесс, но знаю, что это заняло много времени. Поэтому мне трудно выделить какой-то конкретный момент, когда электронная музыка вдруг открыла для меня «новую эру». Все было гораздо более постепенным и запутанным.

То, что изменилось, гораздо труднее обобщить. Мое восприятие музыкального времени, безусловно, изменилось, как и моё понимание сложности и нелинейности самого звука. Но, возможно, я могу описать это проще — через ощущение. Я помню удовольствие от пения мотета и ощущение того, как биение, вызванное гармоническим задержанием, медленно растворяется в почти небесном консонансе. Годы спустя я испытал странно похожее удовольствие, слушая движущийся кластер из осцилляторов. Очевидно, это очень разные вещи, но в обоих случаях меня завораживает встреча конкретного чувственного опыта и разворачивающегося внутри умопостигаемого процесса.

В конце концов, мне кажется, я часто ищу именно такие моменты волшебства, когда нечто, остающееся несводимым к словам, сосуществует с намеренно выстроенным процессом, — своего рода преднамеренную алхимию.
ДЛ Вы являетесь одним из основателей и художественным содиректором ансамбля Vortex, который объединяет инструменталистов и композиторов, внёсших вклад в современный художественный процесс. Какой была Ваша интенция создания ансамбля, специализирующегося на новой музыке? Как всё начиналось?

ФГ Ансамбль Vortex зародился более двадцати лет назад внутри довольно разнородной группы людей (из разных стран и с разным музыкальным бэкграундом), которые встретились в Женевской консерватории, ныне — Haute école de musique. Вначале наши намерения были довольно простыми: мы хотели создать совместную мастерскую, где композиторы и исполнители могли бы вместе заниматься музыкой, экспериментировать и развивать проекты вне существующей концертной индустрии. Не думаю, что мы тогда понимали, во что может превратиться такое пространство.

С годами границы становились всё более проницаемыми. Сочинение, исполнение, импровизация, создание звука, электроника и музыкальный театр начали накладываться друг на друга, и порой становилось трудно сказать, где заканчивается композиция и начинается интерпретация. Но совместное творчество также означало составление программ концертов, поиск денег, организацию, коммуникацию, создание устройств, перемещение динамиков, приглашение артистов, изобретение форматов — и бесконечные дискуссии. Иными словами, мы в итоге проводили вместе огромное количество времени.

Оглядываясь назад, я понимаю: возможно, это совместно проведённое время для меня важнее, какими бы они ни были чем какой бы ни была наша первоначальная интенция. Способы игры, сочинения и слушания взаимно «заражали» друг друга; идеи циркулировали; инструменты и технологии адаптировались, функционально переосмыслялись или создавались методом бриколажа. При этом «смещались» аффекты и желания, и Vortex постепенно становился чем-то совершенно иным, нежели то, что мы могли вообразить в начале. Спустя более чем двадцать лет никто из нас не играет, не сочиняет и не слушает точно так же, как делал бы это без остальных.

ДЛ В мае 2025 года вы защитили докторскую диссертацию «Мутации в композируемом: композиторская практика как пространство экспериментов, напряжения и неопределённости» в Лундском университете. Центральный тезис вашей работы вводит понятие «композируемых пространств» (composable spaces) как многоуровневых полей, где объекты и операции взаимодействуют. Как вы практически действуете в этом пространстве в процессе композиции? Более того, что составляет фундаментальную звуковую материальность вашей работы и посредством каких механизмов этот материал мутирует и взаимодействует в различных медиумах?

ФГ Прежде всего, я должен внести ясность, что термин «композируемое пространство» принадлежит Орасио Ваджоне (Horacio Vaggione). В этой концепции меня заинтересовало то, что она описывала опыт, с которым я всё чаще сталкивался в собственной практике: когда я сочиняю, я не просто организую звуки внутри уже существующего пространства. Часть работы как раз и заключается в конструировании самого пространства, в котором эти звуки, операции и отношения вообще могут возникнуть.

Пьеса Campo amniótico («Амниотическое поле»), например, развилась в ходе экспериментов с саморегулирующимися системами обратной связи, соединяющими микрофоны с акустическими инструментами. Изменение уровня, модификация положения гибридного инструмента или действия исполнителя могли трансформировать поведение целой системы. Таким образом, материал не был просто чем-то, над чем я совершал операции; он также подсказывал мне, какие операции возможны. Произведение постепенно рождалось в этом движении туда и обратно между абстрактной идеей, физическим поведением системы, моим слушанием и собственным «воплощённым знанием» исполнителей.

Это происходит и между различными медиумами. Операция, задуманная в одной области, может мигрировать в другую — например, из электронной обработки звука в инструментальное сочинение, — но она никогда не переносится без изменений. Что-то теряется, что-то сопротивляется, а что-то другое становится возможным. Большая часть того, что я называю композицией, происходит для меня именно в этих переводах.

ДЛ Ваше «композируемое пространство» функционирует именно в напряжении между контролем и случайностью. Каким уровнем субъектности на самом деле обладает исполнитель в этом потоке? Действует ли он активно, выполняя «операции» для изменения поля, или в конечном счете функционирует как «объект», тщательно сконфигурированный внутри вашей предопределенной матрицы?

ФГ Я бы, пожалуй, поостерёгся обобщать это до единой модели исполнительской свободы. В диссертации я обсуждаю этот вопрос применительно конкретно к Campo amniótico, поскольку саморегулирующаяся система обратной связи создавала очень специфическую частную ситуацию. Её поведение никогда нельзя было полностью предсказать, поэтому исполнитель не мог просто выполнить последовательность заранее определенных действий и ожидать заранее известного звукового результата.

Что меня там интересовало, так это возникающий диалог между исполнителем и системой. Исполнители должны были использовать свои инструментальные и телесные знания, но при этом оставаться предельно внимательными к тому, что система делает в данный конкретный момент и в данном конкретном пространстве. Их действия влияли на обратную связь, в то время как поведение обратной связи непрерывно влияло на их действия в ответ. Поэтому мне трудно описать исполнителя либо как полностью автономного субъекта, либо как объект, сконфигурированный внутри предопределенной матрицы. Субъектность в этом конкретном произведении рождалась именно через взаимодействие.

Но от пьесы к пьесе все может быть совершенно иначе. Иногда я прописываю исключительно точные действия; в других случаях исполнителю предоставляется значительная свобода, или его опыт становится частью процесса, в ходе которого разрабатывается само произведение. Меня, безусловно, интересует напряжение между контролем и случайностью, но я не думаю, что существует их идеальное соотношение или какая-то одна роль, которую я хочу, чтобы исполнитель занял. Это во многом зависит от того, что конкретное произведение делает возможным — или чего оно требует.

ДЛ История музыки предлагает различные модели открытой формы — работы Штокхаузена, Булеза и Берио, — в то время как в философии схожие идеи возникали в трудах Фуко и Деррида. В более позднем неоконченном черновике вы кратко ссылаетесь на Гёделя и Лакана, начиная исследовать понятие незавершённости. Как вы соотносите понятие «композируемого пространства» с этими подходами, и как незавершённость входит в вашу собственную концептуальную базу?

ФГ Я бы отделил незавершённость от исторического понятия открытой формы. Что меня интересует у Гёделя и Лакана (и это пока очень предварительный ход мысли), так это не возможность оставить произведение формально открытым, а идея, что ни одна система не может полностью объяснить или закрыть себя изнутри. Применительно к композиции меня интересует, что́ это может означать для открытия нового: возможность того, что в ходе композиционного процесса возникнет нечто, не содержавшееся полностью в его предпосылках.

«Композируемое пространство», с другой стороны, — это понятие, которое я заимствую у Орасио Ваджоне. Я использую его для осмысления той гетерогенной среды, где происходят композиционные операции и которая охватывает материалы, репрезентации, инструменты, временны́е масштабы, исполнителей, технологии и связи, устанавливаемые между ними. Для меня это пространство не является фиксированной моделью, предшествующей произведению. Оно конструируется и трансформируется в ходе самого процесса, и его конфигурация меняется от проекта к проекту.

Именно здесь, пожалуй, я вижу возможную связь с вопросом о незавершённости. «Композируемое пространство» не может быть полностью определено заранее без потери именно его способности производить нечто непредвиденное. Но я бы поостерёгся превращать это в единую теоретическую концепцию. На данном этапе Гёдель и Лакан — это ориентиры, с помощью которых я начинаю размышлять над этой проблемой, а не фундамент, из которого выводится моя композиторская практика.

ДЛ В вашей докторской диссертации понятие «композируемого пространства» Орасио Ваджоне занимает важную роль в ваших размышлениях о композиции, — особенно в связи с многомасштабным подходом Орасио Ваджоне. Как вы осваиваете и развиваете его подход в собственной практике, и что «композируемое пространство» позволяет вам переосмыслить в процессе сочинения?

ФГ Впервые я столкнулся с данным понятием в связи с работой Ваджоне над множественными временными шкалами. Это не просто уровни, на которых могут быть описаны музыкальные явления, — это взаимодействующие области: операции на одном масштабе могут влиять на возможности, возникающие на другом.

Со временем я стал использовать «композируемое пространство» более широко в своей практике. Для меня оно означает гетерогенную сеть отношений, которую композиция постепенно выстраивает между звуками, символическими репрезентациями, техническими объектами, инструментами, исполнителями, операциями и различными шкалами музыкального времени. Это стало особенно полезным для осмысления смешанной и электронной композиции, где эти разнородные элементы невозможно легко свести к единому уровню или медиуму.

Что меня больше всего интересует в этом понятии, так это то, что данное пространство не дано полностью заранее. Оно постепенно конструируется в ходе самого композиционного процесса по мере того, как отношения устанавливаются, проверяются, трансформируются или отбрасываются. В этом смысле оно позволяет мне думать о композиции меньше как о реализации предзаданной формальной модели и больше как о конструировании пространства, в котором могут возникнуть определённые музыкальные возможности. Физическое пространство, конечно, может стать важным измерением этого процесса — как это происходит, например, в некоторых моих работах с обратной связью, — но оно остаётся одним из измерений среди прочих, а не первичным медиумом, который подвергается сочинению.

ДЛ Ближе к концу диссертации вы формулируете идею «фонобиографии» как способ осмысления «звуковой памяти» и биографических следов, которые несут в себе акустические элементы. Как вы развиваете эту идею в своей композиторской практике, и какие типы отношений между памятью, записанным звуком и композицией она для вас открывает?

ФГ Что меня интересует в идее «фонобиографии», так это то, что «звуковая память» — это не просто архив звуков, который мы сознательно сохраняем. Она состоит из фрагментов, следов и ассоциаций, значение которых может меняться с течением времени и которые могут вновь появляться в неожиданных контекстах. В этом смысле мне интересно, как композиция может работать со звуками не только как с материалом, но и как с носителями памяти, опыта и аффекта.

Я всё ещё пытаюсь понять, что это может означать на практике, поэтому я бы поостерёгся называть «фонобиографию» методом. На данный момент это скорее способ постановки вопросов об отношениях между слушанием, памятью и композицией. Записанный звук можно сместить, трансформировать или поместить в отношения с другими материалами до тех пор, пока его первоначальный контекст не станет нестабильным, — при этом какой-то след узнавания всё же может остаться. Я считаю это колебание между узнаванием и абстракцией особенно плодородным.

Пьеса Memoria de pajarito («Память птички») служит, пожалуй, хорошим примером. Работа над ней началась с наложения картографий разных форм миграции: миграции птиц и миграции сезонных сельскохозяйственных рабочих. Но меня интересовала не аналогия между ними, а именно их гетерогенность. Эти перемещения формируются радикально разными типами детерминации — биологической в одном случае и социальной, экономической и политической в другом, — и насилие, сопряжённое с ними, имеет совершенно несхожую природу. Пьеса опирается на полевые записи, архивные материалы, человеческие голоса, птичьи крики и другие звуковые следы, так или иначе связанные с этими траекториями Все они сводятся в единое композиционное поле, но при этом не становятся равнозначными.

Операции, которые я использую с этими материалами, не следуют общему протоколу. Бо́льшая часть процесса сводится к прослушиванию конкретного сэмпла и исследованию того, что могут подсказать его морфология, история или степень узнаваемости. Материал частично определяет операции, которые я могу себе представить, в то время как эти операции открывают в материале возможности, которые я не всегда способен предвидеть. Именно поэтому мне трудно разделить техническое и семантическое измерения: трансформация морфологии источника преобразует и его знаковые функции.

В Memoria de pajarito степень узнаваемости источника стала самостоятельным композиционным параметром. Один из центральных процессов динамически изменяет скорость воспроизведения семплов и протяжённой полевой записи. Его общая траектория движется от экстремально медленной к очень быстрой скорости чтения, в то время как его локальное поведение постоянно прерывается низкочастотными осциляторами (LFO) и случайными вариациями. Изначально я представлял это через аналогию со старой, испорченной фотографией — изображением, зернистость и деформация которого затрудняют чтение, пока в какой-то момент исходный образ снова не станет различимым. Однако в пьесе эта траектория намеренно замаскирована и прервана, так что узнавание никогда не превращается в простой линейный процесс разоблачения.

Это одна из причин, почему я склонен думать об этих операциях как о формах звукового перевода, а не просто как об обработке материала. Перевод ставит вопрос о том, что происходит с источником в результате трансформации: что сохраняется, что исчезает и что неожиданно появляется. Смысл не является чем-то, что я прикрепляю к материалу после его сочинения; он участвует в самих композиционных решениях, оставаясь при этом достаточно нестабильным, чтобы трансформироваться под их воздействием. В этом смысле «фонобиография» — это пока в меньшей степени определённая процедура, а в большей — способ проследить за тем, как звуковые следы обретают, теряют и трансформируют смысл через композицию.

ДЛ Переходя к вашим проектам: с 2020 по 2021 год вы были резидентом Виллы Медичи в Риме, где руководили проектом Musique au-delà du Son («Музыка за пределами звука»). Он продолжил ваше исследование монтажа сложных звуковых объектов и оперирования ими, постоянно реконтекстуализируя их через серию аудиовизуальных, смешанных и перформативных работ.

В вашей диссертации вы глубоко изучаете физическое сопротивление материала и электроакустическую обратную связь. Можно ли рассматривать культурные объекты и исторические артефакты, которые вы задействовали в Musique au-delà du son, как некую форму обратной связи — сопротивление, действующее в ментальном и концептуальном поле, нежели чисто акустическом?

ФГ Когда я работал над проектом Musique au-delà du son на Вилле Медичи в 2020 году, мне было особенно интересно иметь дело уже с существующими культурными объектами — записями, изображениями, фрагментами, историческими следами — и с тем, что происходило, когда они извлекались из одного контекста и помещались в другой. Меня интересовали семплирование, монтаж, реконтекстуализация и конструирование ситуаций, в которых разнородные материалы могли бы влиять друг на друга.

Эти материалы никогда не были для меня нейтральными. По бóльшей части процесс сочинения заключался в прослушивании того, какие операции они способны выдержать, и в исследовании того, насколько сильно я могу их трансформировать, пока сохраняется ощутимость их прежнего контекста. Иногда я хотел, чтобы этот след оставался, а иногда меня интересовал именно тот момент, когда узнавание начинало растворяться и материал вёл себя как нечто иное. Таким образом, диалог шёл не просто между концептом и сопротивляющимся материалом, а между различными степенями узнавания, трансформации и абстракции. Композиционные возможности часто возникали именно при переходе через эти пороговые значения.

В этом смысле, я думаю, ваша аналогия с обратной связью может быть продуктивной, хотя я бы понимал её скорее не как форму сопротивления, а как нечто, что возвращается от материала и влияет на композиторский процесс. Культурный объект никогда не входит в новый контекст с пустыми руками: даже после значительных манипуляций некоторые из его историй, перцептивных следов или ассоциаций, связанных с ним, могут сохраняться, исчезать и неожиданно появляться вновь. И эти следы могут вмешиваться в операцию, которую, как мне казалось, я выполнял. Возможно, именно здесь аналогия с обратной связью становится для меня интересной: трансформация никогда не бывает полностью однонаправленной. Я воздействую на материал, но то, что возникает в результате этой трансформации, также влияет на то, как я слушаю, интерпретирую его и решаю, что делать дальше.

ДЛ Сосредоточимся на перформативном аспекте вашего проекта на Вилле Медичи. Как вы управляете напряжением между строгой алгоритмической структурой — часто ассоциирующейся с подходом IRCAM — и подлинной перформативной случайностью или неожиданными результатами? Как этот баланс распределяется и согласуется в режиме реального времени во время исполнения?

ФГ Я не уверен, что стал бы формулировать это противопоставление именно в таких терминах. Я бы поостерёгся связывать IRCAM с какой-то одной линией строгой алгоритмической структуры, да и в моей собственной работе алгоритмические процедуры были лишь одним из множества инструментов. Что ещё важнее, я не всегда рассматриваю детерминированные, точные операции и случайность как противоположные полюса.

В некоторых работах этого периода я мог задать чрезвычайно точный алгоритм — отбор, нарезку, зацикливание, синхронизацию или пространственное распределение материала по заранее определенному правилу — без возможности полностью предсказать, каким будет конечный опыт. Процесс может быть детерминированным, тогда как создаваемые им отношения — и особенно то, как они воспринимаются, — гораздо менее предсказуемым. Иногда очень простые правила порождают удивительно сложные ситуации.

Поэтому я не думаю об этом как о распределении определённого процента контроля и хаоса. Меня интересует конструирование ситуаций, где различные степени детерминации могут взаимодействовать с явлениями/факторами, которые невозможно полностью предвидеть. В зависимости от произведения это может быть связано с исполнителем, технической системой, конкретной акустической или пространственной ситуацией или же просто с перцептивными последствиями объединения разнородных элементов. Таким образом, исполнение в реальном времени — это лишь одно из возможных мест для такого согласования. Диалог происходит внутри этих взаимодействий, а не между двумя чётко разделёнными областями.
ДЛ Если проект в своей основе движется «за пределы звука» (au-delà du son), что становится первостепенным медиумом для аудитории? Заключается ли произведение в итоге в визуальном образе, физическом жесте исполнителя или, скорее, в концептуальном осознании того, как мутирует культурный объект? В конечном счёте, как бы вы определили онтологию самого проекта — что он представляет собой как единое художественное произведение?

ФГ Название Musique au-delà du son отражало мой интерес к звуку не только как к нейтральному материалу для абстрактных манипуляций, но и как к знаку, культурному следу, к чему-то, что уже несёт в себе истории, ассоциации и смыслы. В этом плане выражение «за пределами звука» было метафорой: оно указывало на то, что звук может принести с собой, а не на отказ от него в пользу другого медиума.

Это также означает, что мне было бы трудно определить первостепенный медиум для аудитории. В тот период я занимался графическими экспериментами, создавал инструментальные и электронные пьесы, видео, инсталляции, концептуальные работы, рисунки — иногда независимо, а иногда в сотрудничестве с другими художниками. В одних работах визуальное измерение было ключевым, в других — смотреть было почти не на что. Иногда первоначально существовавший культурный объект был сразу узнаваем, тогда как в других случаях он мог быть трансформирован почти до неузнаваемости. Отношения между этими измерениями каждый раз приходилось выстраивать заново.

И, возможно, именно поэтому вопрос о единой онтологии для меня несколько затруднителен, потому что Musique au-delà du son никогда не был одним единым художественным произведением. Это название я дал широкому полю художественных исследований, в рамках которого я разработал констелляцию из довольно разнородных работ, экспериментов и прототипов. Некоторые из них в итоге открыли пути, которые я продолжил исследовать гораздо позже; другие остались единичными экспериментами. Если и было что-то, что связывало проект воедино, то это был, вероятно, не конкретный медиум или единая художественная форма, а повторяющееся любопытство к тому, что происходит, когда со звуком работают как с чем-то, что способно транслировать, трансформировать и порождать связи за пределами его чисто акустических свойств.

ДЛ В разговоре о культурных контекстах и следах, которые влияют на наше восприятие, мне хотелось бы сместить фокус с ваших недавних проектов и вернуться к ранним впечатлениям — тем, что вас сформировали. Существует очевидная геополитическая асимметрия между фрагментарной представленностью современной музыки в Южной Америке и её институциональным весом в Европе. Когда Вы впервые услышали произведения Гризе и Шаррино ещё в Аргентине, как эта эстетическая встреча повлияла на Вас?

ФГ Материальная асимметрия, безусловно, была реальной. В Аргентине 1990-х годов доступ к определённым партитурам, записям, технологиям и институциям мог быть крайне затруднён. Я помню, как месяцами искал ноты Talea Гризе и Lo spazio inverso Шаррино, расспрашивая о них в библиотеках, общаясь с любителями современной музыки в Буэнос-Айресе и прося людей, уезжающих в Европу, привезти что-нибудь с собой. Я даже ходил в столичный нотный магазин Ricordi, и там мне в итоге сказали, что проще съездить за этими нотами в Милан. Этот анекдот, вероятно, очень многое говорит о том, как был организован культурный обмен в то время.

Но я бы поостерёгся описывать саму современную музыку в Южной Америке как дефицитную. Что было радикально неравным, так это условия доступа и обмена, и, конечно, это неравенство было неслучайным: оно являлось частью давней истории того, как культурная легитимность, ресурсы и институции распределялись между Европой и другими частями света. В то же время я уже тогда был очарован многими другими композиторами, и моё музыкальное образование в Буэнос-Айресе было необычайно разнородным. Поэтому я бы поостерёгся превращать мою встречу с Гризе и Шаррино в противостояние Южной Америки и Европы.

Как только эта музыка дошла до меня, я не помню, чтобы воспринимал её как нечто, принадлежащее Европе, — то, с чем я, как аргентинский композитор, сталкиваюсь извне. Я чувствовал, что имею полное право войти в неё, неправильно её понять, присвоить, трансформировать или связать с чем угодно ещё, что я слушал. Talea и Lo spazio inverso, безусловно, оказали на меня глубокое влияние, но они вошли в музыкальное воображение, которое уже было населено множеством других вещей. Я думаю, здесь есть важное различие. То, что всегда преподносилось как «универсальное», часто конструировалось и навязывалось через вполне конкретные властные отношения. Однако признание этого факта не означает, что культурные объекты должны оставаться собственностью тех мест, где они исторически обрели свой авторитетный статус. Так что пути, по которым эта музыка дошла до меня, были глубоко неравными; возможности того, что я мог с ней сделать, — нет.

ДЛ Концепция «эпистемического неповиновения» Вальтера Миньоло предлагает критику доминирующих структур знания и их геополитических иерархий. Как знакомство с идеями Миньоло повлияло на то, как вы мыслите свою собственную позицию как композитора и исследователя? Предоставили ли они вам новые способы понимания институциональных и эпистемологических условий, в которых циркулируют художественные практики и знания?

ФГ Я столкнулся с Миньоло относительно поздно, и поэтому не стал бы рассматривать его работы как отправную точку для моей практики. Что они мне дали, так это словарь/понятийный аппарат для более чёткого осмысления того опыта и асимметрии, с которыми я уже сталкивался, особенно в отношении институтов, образования, а также циркуляции и легитимации знания.

Как аргентинский композитор, который учился, а затем работал в европейских институциях, я, безусловно, сталкивался с асимметрией в вопросе о том, где якобы производится легитимное знание, какие техники считаются авторитетными и с каких позиций от человека ожидают высказываний. Осознание своего собственного положения в рамках этой асимметрии на самом деле очень вдохновило меня. Это изменило моё отношение к традициям, в которых я формировался: я смог подходить к ним в меньшей степени как к сводам знаний, чей авторитет необходимо унаследовать, и в большей — как к материалам, которые я волен присваивать, подвергать сомнению, смешивать и реконфигурировать.

Понятие «эпистемического неповиновения» Миньоло помогло мне чётче сформулировать это напряжение. Для меня самое интересное здесь заключается не в отвержении конкретных традиций, а в сомнении в иерархиях, посредством которых некоторые формы знания «натурализуются» как универсальные, в то время как другие — остаются заложниками своего географического или культурного происхождения. В то же время мне всегда было немного не по себе, когда меня идентифицировали в первую очередь как аргентинского или латиноамериканского композитора», а не просто как композитора. Знание того, откуда я родом, имеет для меня значение, но я не думаю, что это требует от меня эстетического репрезентирования этого происхождения. Напротив, возможно, это даёт мне бо́льшую свободу двигаться куда-то ещё. Моё музыкальное становление глубоко гетерогенно, в некоторых отношениях даже бастардизированно, и я всё больше ценю это состояние.

ДЛ В вашей совместной аудиостатье «Полуночные размышления…» с Маурисио Карраско вы подробно обсуждаете культурные и институциональные ожидания, которые предъявляют к латиноамериканским музыкантам на Глобальном Севере. Как в контексте этого диалога концепция «северного чревовещателя» Тируши Найду резонирует с вашими выводами? Каким образом музыкальные стратегии в ваших проектах позволяют вам избегать этих навязанных ролей?

ФГ Понятие «северного чревовещателя» Найду сильно отозвалось в той беседе, которую мы вели с Маурисио, поскольку оно называло противоречие, которое мы оба знали по собственному опыту. Для музыкантов Глобального Юга бо́льшая часть технического и концептуального языка (благодаря которым наша работа стала институционально понятной) была приобретена в Европе.Довольно неприятно/неуютно осознавать, что даже язык, доступный для критики этих иерархий, может частично исходить из тех же институтов и интеллектуальных традиций, чей авторитет пытаешься/мы пытаемся поставить под сомнение.

Но в нашем «диалоге чревовещание» было не только фигурой подчинения. Изучение языка также означает обретение возможности использовать его не по назначению, смещать его и заставлять говорить вещи, которые от него, возможно, не ожидались. Это то, что я всё чаще распознаю в своей собственной траектории. У меня нет интереса к восстановлению какой-то незапятнанной позиции внеевропейских музыкальных традиций — я слишком сильно с ними связан, — но я также не чувствую себя обязанным поддерживать авторитет или разделять цели, привязанные к техникам, концепциям и технологиям, которые я унаследовал через них.

Однако не уверен в том, что могу спроецировать эти размышления непосредственно на конкретные музыкальные стратегии. Мои композиторские методы разрабатывались не как способы ухода от геополитических или институциональных ролей, и я бы с подозрением отнесся к ретроспективному приписыванию им этой функции. Связь здесь, вероятно, менее прямая и более противоречивая. Те же техники, технологии и концептуальные инструменты, с помощью которых я развивал свою практику, сами по себе являются частью тех историй и институтов, которые мы ставили под сомнение в статье. Для меня важно, пожалуй, то, что можно сделать изнутри этого переплетения: как унаследованные инструменты могут быть использованы без обязательного наследования всех позиций, ценностей или форм авторитета, которые им сопутствовали. Но я бы предпочёл оставить эти отношения несколько неразрешёнными, нежели превращать политический вопрос в удобное объяснение моей музыки.

ДЛ Замечаете ли вы отголоски латиноамериканской идентичности в вашем композиторском видении, или новая музыка для вас — это супранациональный, глобальный язык, стирающий все границы? Как в вашем творчестве сосуществуют европейский рациональный авангард и неевропейские (южноамериканские) архаические элементы с присущей имментальностью или восприятием времени?

ФГ Я не уверен, что воспринимаю эти элементы как принадлежащие к настолько чётко разделённым мирам. Моё музыкальное становление всегда было чрезвычайно гетерогенным, и мне трудно решить, какие его части следует считать европейскими, латиноамериканскими, рациональными, архаическими или глобальными. Я вырос в Аргентине, слушая и играя самую разную музыку, а позже осваивал старинную музыку, современную композицию, электронику и компьютерную композицию в Европе. Все эти впечатления переплелись задолго до того, как я попытался распределить их по «когерентным» культурным категориям.

Это не означает, что география, история или культурная идентичность для меня безразличны. Как я уже упоминал, более глубокое осознание периферийной позиции определёнными музыкальными традициями, изменило моё отношение к ним. Но я не проживаю это как необходимость уравновешивать европейский элемент южноамериканским внутри музыки. Я также не думаю, что Южная Америка представляет собой архаичную темпоральность в противовес рациональной европейской современности. И тот, и другой регион сами по себе внутри неоднородны: каждый вмещает слишком много разных историй, практик и темпоральностей — поэтому я не вижу для себя пользы в таком противопоставлении.

Возможно, меня больше интересует то, что может произойти, когда разнородные материалы, техники и темпоральности сосуществуют без необходимости обязательно репрезентировать стабильные культурные идентичности. Записанная в Южной Америке лягушка, полученная из цифровой обработки сигналов техника, контрапунктический метод, фрагмент речи или инструментальный жест могут войти в один и тот же композиторский процесс; при этом каждому из них не нужно олицетворять культуру, из которой они произошли. Их истории не исчезают, но они и не определяют полностью то, чем эти материалы могут стать.
Инженеры дружбы: несколько уроков из Академии в Чайковском
#сделано в Академии
Настя Волобуева
Первое, что я узнала об Академии в Чайковском: она обладает свойством менять жизнь. Так однажды мне представили её мои друзья, Вера и Володя из просветительского проекта «диалоги-диалоги». Вот что вспоминает композитор Алина Мухаметрахимова — когда-то участница, а в этом году координатор Академии:

«…крышесносным опытом была Академия в Чайковском. Когда я приехала туда в первый раз в 2022 году, я будто попала в Хогвартс. Атмосфера свободного творчества, ночных разговоров... Я нашла ориентиры, условно — “хочу как он!”»1.

С этим солидарны и другие:

«Я вернулась оттуда другим человеком!» (Анжелика Габибова, композитор. XIV
Академия, 2025)2.

«Вернувшись к своей стабильной учёбе, я поняла, что за всё время этого интенсива у меня ни разу не возникало внутреннего конфликта — мысли, что мне надо быть где-то, где мне быть не хочется». (Александра Неснова, композитор. XVI Академия, 2026)3.

И несмотря на эти высказывания о вдохновляющей силе Академии, порой трудно ответить людям на вопрос: «Ну чё, чему ты научилась в Академии?». Именно в этом и кроется ключ к её особенности: не нужно перечислять новые навыки, чтобы описать трансформативный образовательный опыт.

Практически все участники Академии — люди, которых сопровождает чувство эстетического и интеллектуального одиночества в стенах институтов формального образования. В Чайковском же с ними происходит нечто иное: находятся единомышленники и одиночество угасает. В 1939 году Игорь Стравинский начал гарвардский курс лекций «Музыкальная поэтика» с этимологии. Слово «поэтика» происходит от греческого poiein — «делать» — и означает «изучение того, как сделать некую работу»4. Меня, как и когда-то Стравинского, занимает поэтика, но поэтика образовательная — за счёт каких действий, принципов и решений Академия делит жизнь участников на «до» и «после»?

Сама я знаю музыкальное образование только со стороны, поэтому отвечать на этот вопрос буду с позиции информированного аутсайдера. Так называла себя Сьюзен Зонтаг. Она, будучи одним из самых цитируемых авторов о фотографии, признавалась, что не фотограф, не любит снимать и у неё даже нет фотоаппарата: её тексты отражают ощущения и долгий интерес к теме5. Я тоже не музыковед, не композитор и не импровизатор (возможно, пока). Поэтому, чтобы подобрать ключи к этой теме, я вступаю в диалог не только с Зонтаг, но и с её коллегами — теоретиками и мыслителями разных дисциплин. Будем считать это эссе продуктом моего давнего увлечения и с этим знанием перейдём к тому, что выше было несколько нескромно названо образовательной поэтикой Академии.
Риторика путешествия
Где начинается проектирование образовательного опыта? Дорога, о которой принято думать исключительно логистически, в Академии превращается в педагогический инструмент. Само путешествие – это стартовая точка для тех личных трансформаций, о которых мы поговорили во введении.

Многие участники едут в Академию поездом из Москвы до Ижевска, а оттуда автобусом в Чайковский. Это 17 часов вместе. В этом пути происходят первые знакомства: например, в нашем купе мы устроили ток-шоу, задавая вопросы про сны, друзей, родные города и про известную музыку, которую бы мечтали написать, если бы она уже не была написана.

Академия — это путешествие, а путешествия Мишель де Монтень считал лучшим способом познания. В эссе «О суетности» он признаётся, что не знает лучшей школы для жизни, чем возможность «непрестанно показывать ей разнообразие стольких других жизней, мнений и обычаев»6. Такое разнообразие учит сомневаться в собственном знании, в привычных способах жить и думать. Эта множественность и ночные разговоры под стук колес помогают по-настоящему понять Монтеня.

Антрополог Марк Оже называл вокзалы, аэропорты и поезда «не-местами»7. Даже если мы разговоримся с попутчиком, скорее всего, больше никогда его не увидим. Купе — это лиминальное пространство. Но поезд в Чайковский, который на самом деле поезд в Ижевск, — дело другое: все в нём становились соседями на ближайшие две недели. Петербуржцы встречались с нижегородцами, музыковеды — с композиторами и импровизаторами, а информированные аутсайдеры, как я, — с инсайдерами. «Не-место» превращалось в первое общее место Академии.
Новая повседневность и естественная среда обитания
На одной из встреч музыковедческого направления Ангелина Самойлова, чей текст тоже можно прочитать в этом выпуске альманаха8, пошутила: «Здорово видеть композитора в естественной среде обитания». Во всякой шутке, как известно, содержится лишь доля правды. Так и здесь — ощущение естественности, о котором говорит Ангелина, на мой взгляд, иллюзорно. Многим нужно уединение, которого в Академии критически мало. Владимир Раннев описывает композиторов, которые «ловят что-то в своём собственном воздухе, месяцами не вылезают из-за стола, а потом раз — и партитура»9. Такое уединение, наедине с предметом своего интереса, нужно, кажется, всем героям Академии: исполнителю — с инструментом, музыковеду — с книгой, записью и текстом. Ведь чтение, слушание и письмо крайне редко оказываются коллективным действием.

Почему же тогда в Чайковском эта среда кажется такой естественной? Ассоциация арт-резиденций России, размышляя о своём формате пишет, что «организация повседневности должна быть выстроена таким образом, чтобы можно было не думать о рутине»10. Академия в Чайковском устроена схожим образом: программа расписана с десяти утра до девяти вечера, столовая кормит три раза в день, в номерах предусмотрена уборка. В европейских аналогах этого проекта иногда можно найти похожую заботу. Например, так же живут и в аббатстве Руайомон под Парижем, где проходит Voix Nouvelles: буклет для резидентов даже просит «строго соблюдать» часы завтрака, обеда и ужина11. Но есть, что называется, нюанс. Участие в Voix Nouvelles стоит около двух тысяч евро, если не найти стипендию12, а в Чайковском участнику за всё это платить не нужно. На Дармштадтских летних курсах новой музыки и в академии impuls в Граце общей дороги и централизованного размещения нет. Чаще всего каждый сам ищет, где жить и обедать, поэтому участники рассредоточены по городу: поводов провести время вместе становится заметно меньше13 и головы студентов, очевидно, заняты не только вопросами музыкального характера / самой музыкой.

Академия в Чайковском, в свою очередь, пересобирает быт студента. Происходит эта пересборка через то, что Шкловский называл остранением14. Искусство, по Шкловскому, существует, чтобы «вернуть ощущение жизни»15 и де-автоматизировать её. Две недели — это половина месяца, и этого достаточно, чтобы привыкнуть к новому ритму жизни и забыть, пускай и ненадолго, о старых привычках. (Кстати, это распространённая история и среди международных академий и летних семинаров: Дармштадтские курсы, академия impuls в Граце и Voix Nouvelles в Руайомоне тоже длятся около двух недель, а летний фестиваль-академия Bang on a Can в Массачусетсе — три)16. Здесь функция остранения отдана самой Академии в Чайковском: пересборка повседневности призвана подорвать сложившийся автоматизм восприятия себя внутри более конвенциональных образовательных сред, и привычных для участника теорий и практик в целом.
Почему получается диалог
Участники академии живут как бы в своём внутреннем часовом поясе и циркулируют между несколькими местами: санаторием «Камские зори» и городскими арт-центрами. Под боком — набережная реки Сайгатка, куда приходишь гулять и созерцать и непременно встречаешь кого-то с Академии. Каждый день в столовой кто-то консультируется с преподавателями, кураторами или друг с другом, и эти диалоги-диалоги не прекращаются вплоть до самого конца программы.

Возможность диалога напрямую зависит от множественности: он состоится, только если, пользуясь выражением социолога Теодора Шанина, дано иное. Академия, кажется, намеренно создаёт все условия для разнообразия. Централизованного авторитета здесь нет: на каждом направлении не меньше двух кураторов или преподавателей, и каждый, делясь своим опытом, предлагает вариацию — а как можно иначе? Кажется, для подобных проектов это не редкость. Академия impuls в Граце принципиально предлагает «смесь эстетик»17, чтобы не превращаться в одну «правильную» школу. На Дармштадтских летних курсах новой музыки разнообразие заложено в программу: в течение дня идут несколько параллельных курсов, в специально отведённом опен-спейсе участники сами устраивают лекции и дискуссии18. Выбора там очень много, но у такого изобилия есть обратная сторона: студент может выбирать только знакомое и так и не выйти из очерченного для самого себя поля. В Чайковском множественность сочетается с ограничением выбора: занятия разных направлений порой идут в параллель, но глобально вариации личного расписания можно пересчитать на пальцах. Успеть вообще на всё нельзя, но и разрываться между пятью событиями сразу не приходится.

Участник Академии, таким образом, — соавтор собственной программы. В ней есть обязательные события, но многое гибко: от решения как провести свободное время до выбора темы проекта или разговора с профессором. В Чайковском самоорганизация происходит напрямую и без посредников: захотели вечером посмотреть оперу — посмотрели, захотели взять интервью у художественного руководителя Академии — взяли, и так во всём. Инициатива реализуется сразу, даже если ей нужно пространство: всё здание «Камских зорь», где не живёт никто, кроме участников, неформально принадлежит Академии.

Условием диалога также является возможность общаться на одном языке, но с оговоркой: нужно чтобы собеседники хоть как-то отличались в своих высказываниях, чтобы это различие двигало разговор. Благодаря тому, что в программе есть общие места — занятия, на которые ходят все — это и создаёт общее дискурсивное поле. Индивидуальныесессии, как ни странно, тоже становятся общим местом. В моей образовательной вселенной такие занятия — строго история один на один, а в Чайковском на них всегда были другие участники, которые во время или после практикума тоже могли высказаться о твоей работе. Это, конечно, взаимная история: наблюдая за этими закулисными — и порой крайне сумбурными — раздумьями, другой может отрефлексировать и свою собственную работу.

Разнообразие, которое Монтень так упорно искал в путешествиях, собрано и реализовано в сообществе участников Академии. И если в его случае разнообразие неизбежно увязывалось с сомнением, то у философа образования Герта Биесты, разнообразие приводит к обретению себя. «Мы становимся собой, только оказываясь среди непохожих на нас других. Другой здесь — не тот, кто подтверждает твою картину мира, а тот, кто её нарушает»19. Присутствие других — это условие возможности критики, допущение диалога.

Паулу Фрейре противопоставлял «банковской» модели, где учитель вкладывает в ученика знания, как деньги в сейф, педагогику вопроса20. О том же писал Эвальд Ильенков: человек по-настоящему учится, только когда вопросы возникают у него самого21. Не секрет, что вопрос рождается там, где есть противоречие. За счёт созданного разнообразия в один день мы можем узнать про разные композиторские подходы: кто-то начинает с концепции, а кто-то — с чистой звуковой импровизации. Здесь, конечно, возникают вопросы — если не к лекторам, то к самому себе: где [вставьте слово] начинается для меня?

Задача педагога — создать ситуацию, в которой появляется любопытство, и если речь идёт о трансформативной педагогике — сделать так, чтобы это любопытство привело к действию. И часто кураторы Академии актуализируют существующую инициативу. Граница между учеником и учителем во многом остаётся лишь формальной: все участвуют в создании Диалога. Однокурсники по Академии также становятся учителями друг для друга. Лев Выготский называл зоной ближайшего развития то, что человек пока не способен сделать один, но может вместе с более опытным партнёром22; помогая друг другу в тех областях, где мы не вполне компетентны, коллективным усилием мы учились чему-то новому.

Другое следствие такого разнообразия мнений — расширение интеллектуального горизонта. Как писала Цветаева, «Понять другого — значит этим другим хотя бы на час стать»23 и хотя бы на время лекции полюбить то, что любит спикер: будь это Алексей Сысоев и его симпатия к AMM24, или же студент-музыковед, откровенничающий о своём, как принято говорить, нишевом интересе. Становясь на час кем-то ещё, особенно остро замечаешь обилие неизведанного и непрочитанного.

Важна и компактность Академии: около сорока студентов и двадцать–тридцать тьюторов, музыкантов и профессоров, которые приезжают и уезжают. Карола Баукхольт, преподававшая в Академии в 2016 году, замечала: «Если вы поедете в Дармштадт, то там будет слишком много людей. Когда вы вернётесь домой, у вас будет пара-тройка адресов электронной почты, но не будет такой тесной коллаборации, какая происходит в Чайковском»25. Композитор Милица Модра, участница Академии этого года, рассказывала и об опыте более компактной академии: на CEME, недельных мастер-классах израильского ансамбля «Мейтар» в Тель-Авиве, группа настолько мала, что из неё уезжаешь с друзьями «до гроба»26.
Всё-таки, как Академия меняет жизнь?
Один из моих первых тезисов — образовательный результат, как часто и его дизайн, лежит за пределами проектного времени. Подготовка и дорога до Академии, а также беспрерывная коммуникация после, проекты и идеи, которые появляются благодаря этому двухнедельному марафону в Чайковском — тоже часть трансформативного образовательного сюжета. Для моих дорогих читателей, участников и организаторов Академии я попыталась сформулировать то множество идей и практик, которые её наполняют. Читать этот материал можно, с одной стороны, как обращение к дополнительным инструментам рефлексии, которые (надеюсь) окажутся полезными для моих коллег; с другой — в качестве скромного руководства для тех, кто решится повторить или вовсе(уверена, найдутся и такие) — переплюнуть успех Академии.

Пересобирая рутину, вторгаясь в неё со своими музыкальными порядками, Академия остраняет её участников от автоматизма жизни, из которой, честно говоря, часто хочется вырваться. Путешествие, разнообразие мнений, множественность, отношение к ученику в условиях заданного остранения превращает Академию в пространство для сомнений, открытий и рефлексии. И если всё сложилось, то и переизобретению себя через других. В моём случае, озарение как следствие наложения всех этих программных решений, тоже случилось. Зонтаг была аутсайдером по отношению к фотографии и, несмотря на это, писала книги о ней. Академия дала мне веру в возможность деятельности — продюсерской, кураторской, мыслительной, — даже при условии, что я аудсайдер по отношению к музыке. Такая нужная мне междисциплинарная тропинка, наконец, разблокирована.

Я пытаюсь проанализировать это ощущение иначе: что пробуждает чувство причастности к профессиональному сообществу? Самое важное в Академии — отношение ко всем как к сингулярностям. Это связано со всеми тезисами выше: Академия видит в каждом участнике автономного автора, у которого всё устроено по-своему. Слово «сингулярность» я использую в том смысле, в каком Жиль Делёз писал о себе и Феликсе Гваттари: «Между нами возникло взаимопонимание; мы дополняли друг друга, деперсонализировались один в другом, являлись сингулярностями по отношению друг к другу — короче, были друзьями»27.

Своё соавторство с Гваттари он описывал так: «Мы не работаем вместе, мы работаем меж собой, в промежутке» и «мы никогда ритмически не совпадали, между нами было несоответствие»28. Об этом и последние тезисы моего эссе — об инженерии дружбы. Педагогическим языком о ней говорят нечасто, хотя самых близких друзей нам нередко приносят именно образовательные ситуации.

Компактное сообщество, у которого есть общее пространство и общее время, неизбежно рождает новые союзы. Спустя месяц после Академии чаты всё ещё живут: появились новые проекты и идеи, пишутся тексты — и всё это по мотивам Академии и коллабораций, которые в ней зародились.

Но мне хочется говорить об этом иначе: о дружбе как движении. Если продолжать в терминах Делёза и Гваттари, дружба — это совместное параллельное становление. Через несовпадения в ритме, различия, одиночества и сходства каждый создаёт себя, свою музыку, свою практику через другого. Лучший образовательный результат Академии — личностная трансформация, которая возможна благодаря дружбе и этим переговорам в пространстве, в едва уловимом зазоре между взаимопониманием и мискоммуникацией.
Опасные связи: как прошёл IX фестиваль «Картинки с выставки» в Нижнем Новгороде
АНАТОЛИЙ МАЛИНКИН
ИЛЬЯ БОГОМОЛОВ
Нижний Новгород не первое десятилетие известен как точка притяжения нового. Ещё с 60-х годов ХХ века здесь проходил филармонический фестиваль «Современная музыка» (последние годы проект реинкарнирован Нижегородским оперным театром). В филармонии — тогда ещё Горьковской — первый и последний раз Дмитрий Шостакович выступил в качестве дирижёра. Здесь же состоялись премьеры многих композиторов — взять хотя бы Первую симфонию Альфреда Шнитке1. Конец нулевых и первые годы десятых нынешнего века совпали с интересом к новой музыке. В каком-то смысле это было спровоцировано и открытием центра современного искусства «Арсенал». В те годы сюда приезжали такие ансамбли, как Nadar, Mosaik и Apartment House. В течение десяти лет (с 2010 по 2020) активную деятельность вёл местный ансамбль NoName. С ним сотрудничал широкий круг композиторов и артистов. Сюда приезжали Яннис Кириакидес и Беат Фуррер, Валентин Сильвестров и Йоханнес Крайдлер. Состоялось немало премьер российских авторов — от Георгия Дорохова и Алексея Сысоева до Настасьи Хрущёвой.

В 2003 году в стенах Нижегородской консерватории возник ещё один значимый проект — международный фестиваль «Картинки с выставки», инициированный композитором Борисом Гецелевым. С 2022 года художественный руководитель проекта — Марк Булошников, директор — Оксана Зароднюк.

Тема фестиваля этого года — «Опасные связи» — в чём-то перекликается с предыдущими «картинками», в основе которых был «диалог». Однако в этот раз фокус был смещён на непохожесть его участников, что, с одной стороны, создавало неожиданные повороты и определяло динамику фестиваля, с другой — предоставляло возможность найти связи там, где их, на первый взгляд, не может быть. На «Картинках» 2022-го года мы наблюдали за взаимодействием произведений конца XX – начала XXI веков, за столкновением различных идей и эстетических представлений этого времени. Нынешний фестиваль будто суммировал идеи предыдущих двух. Сохранив идею диалога сочинений различных эпох, он обострил сам конфликт сторон.

Одним проявлений опасности стала непредопределённость итогового результата. Это обнаружилось в первые дни проекта — в сочинении «Знаки зодиака» на концерте-открытии и на импросете Владимира Горлинского и Петра Отоцкого.

«Знаки зодиака» — коллективный проект, в котором двенадцать композиторов написали по одноминутной пьесе для струнного квартета Vacuum. Из этих миниатюр и сложился итоговый цикл. Авторы работали параллельно, не имея представления о музыкальном материале и концепциях сочинений друг друга. Несмотря на «алеаторность» метода, в цикле возникла драматургия и различные связи между частями.

«Знаки» обрамляются пьесами Натальи Прокопенко и Александра Хубеева, основанными на схожем «пассажеобразном» материале, однако если первая часть представляет собой своеобразное perpetuum mobile, то в финале движение постоянно прерывается паузами различной продолжительности. Определённое родство крайних пьес обнаруживается и на тембровом уровне. Композиции объединяет характерный металлический саунд: у Прокопенко он достигается игрой в зоне подставки (molto sul ponticello), а у Хубеева — особой препарацией инструмента.

В цикле присутствуют и иные связи. В следующих друг за другом частях Элины Лебедзе и Карины Барас музыканты свистят (причём свист трактуется по-разному), а в пьесах Вадима Генина и Тамары Егоровой проговаривают текст. Михаил Пучков и Карина Барас работают в своих «Знаках» с бытовыми жанрами, а Роман Пархоменко и Тамара Егорова — с архаикой. Части Анжелики Габибовой, Ольги Веденкиной и Карины Нестерук связывает чуткая созерцательность, а пьесы Сергея Попова и Вадима Генина — концептуальная звукоизобразительность.

На самом деле, перечисление связей можно было бы продолжать, но интереснее здесь иное. Для нижегородской сцены «Знаки зодиака» — не первый подобный опыт. Достаточно вспомнить коллективные сочинения «Картинки с выставки» (2024) и «Времена года» (2025). Однако в сравнении со «Знаками» у них есть важное отличие. Сочиняя «Картинки» и «Времена года», композиторы работали с материалом прошлого, причём совершенно не важно, каким именно образом — опираясь на него или целенаправленно игнорируя. Они взаимодействовали с циклами, у которых есть собственная драматургия. В случае же «Знаков зодиака» у авторов были только названия («Овен», «Близнецы» и т.д.) — больше ничего. То есть драматургия цикла складывалась абсолютно случайным образом. Находить различные закономерности во время прослушивания было невероятно увлекательно, но всё время возникал вопрос: эти связи — удачное стечение обстоятельств или способность человеческого разума находить логику даже там, где её нет?
Помимо премьеры коллективного цикла на концерте-открытии прозвучали несколько сочинений, работающих в совершенно иных временных масштабах. Первое отделение продолжилось камерной музыкой Юрия Каспарова, Бена Джонстона и Дениса Присяжнюка, для которого струнный квартет является одним из излюбленных жанров (об этом он рассказал на творческой встрече, предварявшей открытие)2. Седьмой квартет Присяжнюка отличается строгой процессуальностью и драматичным, порою трагическим, содержанием. Оппозиционную пару ему составил искрящийся жизнерадостностью Десятый квартет Джонстона, в котором незамысловатые попевки и цитаты народных мелодий приобрели неожиданные коннотации из-за микротонового перевоплощения.

Второе отделение полностью было посвящено юбиляру этого года Мортону Фелдману (к Vacuum квартету присоединился пианист Михаил Турпанов). Его полуторачасовая музыкальная медитация, Piano and string quartet, создала резкий контраст с предшествующим сочинениям как на уровне драматургии (процессуальность — статика), так и на уровне времени.
Импро-сет Владимира Горлинского и Петра Отоцкого
Совершенно другая непредопределенность результата была на импровизационном вечере, которым завершился второй день фестиваля. Композитор Владимир Горлинский и ударник Пётр Отоцкий сыграли три импросета в формате free improvisation — без домашних заготовок и предварительных договорённостей. Индивидуальные импровизации обрамляли общую; при этом сольные секции обладали большей цельностью3, а совместная воспринималась как более экспериментальная. Музыка рождалась в режиме реального времени, что будто бы должно было лишить её стройной драматургии и структуры. Однако совместная импровизация скорее походила на невербальный диалог, в ходе которого принимались совместные решения о дальнейших поворотах. Наблюдая за тем, как они преодолевали препятствия, возникающие на пути свободного развёртывания материала, мы ощущали себя внутри самого процесса.

Другая сторона «опасных связей» отразилась в столкновении различных эпох или противоположных эстетик. Такой тон был задан концертом «Музыка молодых», в котором прозвучали сочинения композиторов-студентов не только Нижнего, но и Казани, Саратова, Санкт-Петербурга и Москвы. Эта тенденция была заметна и вечером того же дня. Московский ансамбль современной музыки исполнил итоговую программу Второй Кант-резиденции, месяцем ранее завершившейся в Калининграде. Здесь сочинения участников резиденции соседствовали с музыкой, созданной при жизни Иммануила Канта. Жанрово-стилевой контраст дополнялся и чисто тембровым «разрывом»: своеобразной оппозицией классическому «лунному»4 квинтету послужили органные опусы, исполненные Ольгой Бестужевой.
Hauntology
Вечером четвёртого дня, на концерте ансамбля Hauntology, возникли иные столкновения. Программа состояла из музыки современных авторов, часто с включением электроники. Исключением стали вокальная миниатюра Генри Пёрселла, исполненная в начале, и Generation Ctrl+С Антона Светличного. Общая же атмосфера колебалась между академизмом и танцевальностью в духе техно-рейвов. Дополнило впечатление и само пространство — киноконцертный зал Арсенала. Можно сказать, что эта программа — плоть от плоти «дитя Hauntology»: холодная (в том числе благодаря тембру контртенора Рамазана Юнусова), странная (из-за балансирования между серьёзностью и (пост)иронией) и притягательная — в общем, подлинно английский вечер.

Перед этим состоялась творческая встреча с Настасьей Хрущёвой, на которой собрались как минимум две полярные группы — фанаты и противники. Эти опасные связи сделали встречу динамичной и во многом непредсказуемой: за вопросами о новой книге5 следовали реплики в отрицании гуманизма и вечности; Хрущёва прокомментировала это в своих соцсетях: «Дискуссионный запал нижегородской профессуры — 15/10 понравилось очень». Лучше и не скажешь.
Настасья Хрущёва и оркестр «Солисты Нижнего Новгорода»
На заключительном концерте столкнулись две рефлексии жанра фортепианного концерта и две различных «музыкальных молитвы». В первом отделении Настасья Хрущёва сыграла свой «Русский трансцендентный салон», посвящённый петербургским салонам XIX века. За ним последовал Концерт для фортепиано и струнного оркестра Альфреда Шнитке (солист — Руслан Разгуляев). Несмотря на кажущуюся конфликтность этих сочинений, оба проникнуты идеей русской предельности, воплощённой, однако, различными музыкальными средствами. Перенасыщенный, эклектичный язык Шнитке выступил противовесом декларативно простой музыке, основанной на интонациях и гармонических оборотах русской салонной музыки, помещённых, однако, в такой контекст, что присущая им наивность испарилась, уступив место тоске, периодически переходящей в истерику.

Сочинения, позвучавшие во втором отделении, — Dies irae Александра Хубеева и Jesus’ Blood Never Failed Me Yet Гэвина Брайерса — связаны христианской темой. Dies irae — раннее произведение Хубеева. В сложной полифонической композиции автор не искажает содержание оригинала, но обостряет его, будто напоминая слушателю о неминуемой смерти, символом которой эта секвенция была на протяжении многих веков. В произведении Брайерса оркестр играет роль своеобразного аккомпанемента для звучащего в записи голоса бездомного человека. В своей песне он дрожащим голосом поёт о том, что «кровь Христа ещё ни разу его не подводила». Возникая в тишине, молитва бездомного повторяется множество раз с еле заметными изменениями в оркестровке, вызывая различные эмоции: от страха до надежды.

Оркестр «Солисты Нижнего Новгорода» под руководством Евгения Скурихина блестяще справился с этой крайне разнообразной программой, продемонстрировав гибкость и универсализм.

Непредсказуемость, заложенная в теме фестиваля, раскрылась в полной мере. «Картинки» этого года суммировали поиски двух предыдущих фестивалей и вывели их на новый уровень. Вместе с тем опасные связи стали сквозной идеей: меняются «Картинки», и мы меняемся с ними — по-разному воспринимаем музыку, иногда меняем радикально взгляды; то, что в прошлый раз не принимали, теперь ждём с нетерпением (и наоборот). В этом — ценность проекта.
Ансамбль N`Caged: «Ты как будто голый, но тебе не страшно»
#сделано в Академии
Ангелина Самойлова
Ольга Россини, Илья Лаптев, Сергей Малинин, Арина Зверева
Новую российскую музыку невозможно представить без голосов N`Caged. Эти певцы не боятся исследовать свои возможности и переизобретать себя для каждой партитуры. За тринадцать лет вокальный квартет побывал уже во всех возможных ролях: от участников экспериментальных оперных сериалов до наставников молодых композиторов. Им посвящены сочинения Владимира Раннева и Алексея Сысоева, они делают коллабы с инди-группой СБПЧ и исполняют редчайшие партитуры эпохи Возрождения. Уже несколько лет участники ансамбля приезжают на Международную академию в Чайковском, где заражают своей энергией композиторов из разных стран. Ангелина Самойлова (АС) поговорила с музыкантами из N`Caged о творческих ориентирах квартета, секретах идеального звучания и сотрудничестве с молодыми авторами.

АС (Ангелина Самойлова) Вы не в первый раз приезжаете на Академию. Чем она интересна для вас?

СМ (Сергей Малинин) Нам интересны образовательные программы в принципе. У композиторов в курсе инструментоведения нет такого инструмента, как голос, при обучении аранжировке они тоже с ним не работают. Мы рассказываем, как писать для вокалистов, делимся своим опытом: говорим об исполнительских приёмах, о работе в разных стилях. Ну и, конечно, даём здесь концерты.

Раньше мы приезжали, чтобы провести один мастер-класс и спеть концерт, программу которого выбирали сами. А теперь вот уже второй год для нас пишут произведения участники Академии. Завтра начнутся репетиции — очные и по Zoom. Здесь мы работаем над этими партитурами, потом будем исполнять их в Чайковском и в Москве.

АС То есть личный интерес ещё и в том, что для вас пишут новые произведения?

АЗ (Арина Зверева) Я бы сказала, что это совокупность факторов. Во-первых, здесь у нас появляется возможность ненадолго забыть о темпе Москвы, о большом количестве разных работ и бытовых дел. Вместо этого можно просто общаться с любимыми коллегами, заниматься музыкой и слушать лекции. Мы тоже посещаем мероприятия, это полезно и интересно для нас. Во-вторых, профилакторий похож на машину времени. Здесь всё напоминает советское детство: это здание, столовая, запах…

ОР (Ольга Россини) Знакомимся с ребятами молодыми. Многие из тех, кого мы в прошлые годы видели студентами или стажерами, вырастают и пишут для нас.
АС Сергей, в одном интервью я видела, что вы в перечне любимых книг назвали Конституцию.

СМ Очень люблю, да. Но с тех пор Конституция уже не та.

АС Если бы у вас была возможность составить свою конституцию для музыкантов, какие бы права и обязанности вы точно туда вписали?

СМ Пунктуальность — это обязательно.

ОР Надо зафиксировать обязанность любить музыку.

СМ Да, любить и не стесняться обсуждать её.

ОР Как-то теряют этот навык, такое, к сожалению, бывает. Мне кажется, если тебя музыка больше не волнует, надо что-то с этим делать. Прямо на конституционном уровне.

СМ Для нас ещё важна коммуникация. Мы много общаемся с живыми композиторами, в этом большое счастье: можем в прямом диалоге узнавать интересные вещи, и композиторы добывают из нас то, что мы о себе не знали. Без такого контакта никак, потому что 95% нашего репертуара — это произведения современных авторов.

АС А оставшиеся пять?

СМ Разное. Старинная музыка, современная…

АЗ В том числе аранжировки песен популярных групп, ныне существующих.

АС Нужно ли вам время, чтобы перестроиться с одного репертуара на другой? Или вы легко переключаетесь?

АЗ Стараемся. Понимаете, всё, что происходит в нашем деле по искренней, настоящей любви и увлечённости, не надо прописывать в конституции. Оно не требует времени для перестроек, поэтому я категорически против конституционного подхода в работе. Надо просто хотеть спеть, сыграть вместе аккорд, не тратить чужое время и приходить вовремя. И пускай это будет написано в конституции, которая нам не нужна.

СМ Да, у нас всё держится не на законах — это другие материи.
АС Заметны ли новые тенденции в музыке за последние пять лет? Поменялась ли тематика произведений?

АЗ Только отдельно взятые люди поменялись, а так — ничего. Думаю, что такого и не будет, потому что авторы, которых мы исполняем, — это интересные, глубокие, интеллектуальные люди. Я искренне верю в то, что они общим тенденциям не подвержены. А с теми, кто подвержен, мы не сотрудничаем. Шучу!

АС Какая партитура в вашем репертуаре была самой сложной?

СМ Самый сложный цикл — тот, что мы исполняли вчера на концерте, «Семь песен на стихи Эзры Паунда» Алексея Сысоева. На подготовку к исполнению ушло, наверное, больше всего времени и сил, но мы стараемся сделать так, чтобы всё для нас было легко.

Но лично для меня самым трудным произведением была «Книга Серафима» — опера Александра Белоусова. Просто из-за того, что её очень сложно выучить наизусть, — а это была постановка.

ИЛ (Илья Лаптев) Работа над циклом Сысоева продолжается от концерта к концерту. Замечаешь всё больше нюансов, видишь, как можно сделать их рельефнее.

ОР Это одно из наших самых любимых произведений. Хоть и были сложности, но это настолько прекрасная работа, что я не могу назвать её тяжёлым трудом.

СМ Мы не мыслим категориями «сложное» и «лёгкое». То, что кажется сложным, на самом деле — интересный процесс преодоления, работы над партитурой. Это скорее развитие. Я верю, что можно сжиться с любой музыкой, — нужно просто потратить некоторое время.

АС То есть процесс работы важнее результата?

СМ Он во многом важен.
АС Арина, вы рассказывали, что практикуете йогу и цигун. Ощущаете ли процесс исполнения как духовную практику?

АЗ Нет, я против таких тенденций. Занимаюсь и цигун, и йогой, и музыкой, потому что просто нравится. У меня все просто, я не мыслю музыку как духовную практику. Ноты бы спеть, сказать бы текст, вовремя вступить, особенно если с незнакомыми людьми это делаешь. Это меня больше интересует. Какая там духовная практика? Сплошной быт.

АС Мне очень понравилась ваша мысль о том, что голос — это трансляция себя настоящего.

АЗ Да, ты как будто голый, но тебе не страшно.

АС Поскольку вы много работаете с современной музыкой, вам часто приходится взаимодействовать с электроникой. Воспринимаете ли вы её и другие технические настройки как полноценных партнёров по сцене?

АЗ Любое вмешательство воспринимаем мучительно, потому что мы уже тринадцать лет растём в особом микроклимате. У нас не возникает вопросов, которые есть в репетиционном процессе большинства музыкантов. Потому что у нас всё по любви, мы тратим очень много времени на своё дело: пока не выучим и это не начнёт нас удовлетворять. Это не три репетиции — у нас нет охраны труда. Мы не делаем перерывы после 45 минут пения, можем сказать на любом языке любыми словами друг другу всё, что думаем, а потом через пять минут помириться — в абсолютно аномальном режиме живём. Я считаю, что сейчас из всех моих знакомых коллективов так не живёт ни один. Мы репетируем у меня дома, сидя на полу, на диване, на кровати, гладим собак. Это абсолютно наша работа, наше глубокое хобби.

А электроника — это не хорошо и не плохо, просто до некоторой степени нарушает привычный процесс. Когда мы осваиваемся и делаем это с людьми, которые смотрят с нами в одну сторону, в итоге получаем неплохой результат. Но по степени вовлечённости и одухотворённости это несравнимо с теми проектами, которые мы делаем только вчетвером. Это принцип рок-группы. Если в группе King Crimson сядет другой барабанщик, все услышат. Вспоминается концерт группы Metallica, который они сыграли с Джои Джордисоном: пришёл другой барабанщик, и пространство содрогнулось. Сыграл нормально, но это не Metallica.
АС Как считаете, может ли певец, полностью вкладываясь в своё дело, гармонично совмещать две разные профессии, одна из которых не будет связана с музыкой?

АЗ Конечно. Мы живём в реальном мире: если деньги нужны, пойдёшь работать кем-то другим. В чём проблема-то? А музыкой никто не запретит заниматься.

СМ Дело в том, что чем больше ты занимаешься музыкой, тем меньше для тебя существует всё остальное. Во время исполнения произведения невозможно думать о чём-то кроме него. Извините за сравнение, это как занятие любовью.

АЗ Но это не значит, что, выйдя из зала, мы несём его в себе целый день.

СМ Нет, конечно.

ОР Мне кажется, наша работа сама формирует желание и необходимость ко всему подходить с таким отношением. Поэтому другая деятельность только на пользу пойдёт! Мы с ребятами поём и в других коллективах, где всё совершенно иначе, чем у нас. Но даже на заводе, называемом оперой или театром, мы по привычке делаем своё дело так, чтобы за это не было стыдно. Человек развивается, занимаясь чем угодно: можно даже посуду мыть прекрасно, а можно на отшибись.

АС Не боитесь ли вы потерять индивидуальность коллектива, исполняя настолько разные вещи и всегда оставаясь открытыми для нового?

СМ Наоборот.

АЗ Мы только больше приобретаем от разнообразия музыки и людей, с которыми сталкиваемся. Это как с едой: можно пробовать разное, но ты же не забудешь от этого себя, что такое «вкусно», «не вкусно» и как это есть.

АС Есть ли у вас принципы, которые помогают решать, что вы исполняете, а что нет?

АЗ Нет. Мы уже переросли тот возраст, когда сразу отказываешься от партитуры. Чем дольше живёшь, тем больше понимаешь: если что-то не нравится, то это твоя проблема, исполнительская.
АС Как менялся ваш коллектив за время своего существования? Что, как вам кажется, останется в нём неизменным?

СМ Скорее всего, состав останется тем же. Что менялось? Появился Илья шесть лет назад, это был наш последний удачный трансфер. Мы сильно друг к другу прикипели. У нас был период творческой притирки, потому что у всех свои привычки, характеры.

АЗ До некоторой степени скверные.

СМ Мы обросли опытом за это время. До N`Caged я сольно никогда не работал, а теперь не могу представить без этого счастья свою жизнь. У нас появилось много друзей, не только музыкантов. Наверное, какой-то пул своих слушателей образовался.

ОР Довольно частый комментарий к нашим концертам: «Вы звучите как единое существо». Вот, собственно, и есть результат любви к музыке и желания делать это вместе, неизменным составом.

АЗ Да, неизменность состава — принципиальная вещь. Как менеджеру коллектива мне всё время говорят, что из-за такой позиции я упускаю возможность поучаствовать во многих проектах. Но единственная наша попытка изменить состав закончилась тем, что мы решили этого больше никогда не повторять.

СМ Все очень сильно переживали.

АЗ И не потому, что пришёл плохой человек или наоборот слишком хороший, а просто потому, что новый. В такой ситуации происходит как будто разрыв в пространстве, и мы уже не понимаем, как интонировать. Работа голосом — это супер интимный процесс, создание вертикали требует предельного доверия. Я не могу делать такое с посторонними людьми. Это как в сексе: можно, но будет не очень.

А что изменилось? Я отказалась от принципа «если хочешь сделать хорошо, сделай это сама», стала больше доверять. Стала взрослее, меньше злюсь. Всё у нас хорошо, короче.

СМ Многое из того, что мы сегодня сказали, нам странно проговаривать, потому что для нас это очевидно. Из-за того, что очень много работаем вместе, нам обычно всегда процентов на 95 понятно, что нужно делать.

АЗ Мы и сами иногда удивляемся. Например, вдруг одновременно замедляем темп — это как вообще? Для такого нужно провести тринадцать лет в одной квартире большое количество часов.

СМ Другого рецепта нет.
Александр Хубеев: «Композитору важно создавать пространство для современной музыки»
#сделано в Академии
Вера Есаулкова
Владимир Печетов
Российский композитор Александр Хубеев победил в одном из самых известных международных конкурсов для композиторов Gaudeamus в 2015 году. Тогда он только выпустился из Московской консерватории. Прошло 11 лет, мир сильно изменился, и изменился сам Александр. Теперь он признанный российский композитор на современной академической сцене, его музыку исполняют на фестивалях в Донауэшингене и Экс-ан-Провансе, она входит в репертуар ансамблей Nadar и Klangforum Wien. Кроме того, Александр Хубеев — куратор двух крупнейших образовательных проектов для композиторов в России. В 2025 году в Академии в Чайковском и композиторских курсах фестиваля reMusik.org суммарно приняли участие 50 студентов-композиторов.

Музыканты из Екатеринбурга Вера Есаулкова (ВЕ) и Владимир Печетов (ВП), участники XVI Международной Академии, поговорили с Александром Хубеевым (АХ) во время пребывания в Чайковском. Разговор вышел о том, можно ли сегодня получить актуальные знания в области современной музыки в консерватории, о неформальном общении между педагогом и учеником, о кураторском становлении Александра и о том, почему ему важно заниматься образованием молодых коллег.

ВП (Владимир Печетов) Ты возглавляешь два крупнейших в стране образовательных проекта для композиторов — курсы reMusik.org и Академию в Чайковском. Как ты к этому пришёл?

АХ (Александр Хубеев) Это не было моей инициативой. Я приехал на первую Академию студентом. Она была очень камерной — пятнадцать участников и два педагога. Стало понятно, что даже при таком небольшом масштабе нужен кто-то, кто будет помогать с координацией. Бо́льшую часть организационной работы тогда делал Дмитрий Курляндский (композитор, основатель и до 2021 года художественный руководитель Академии — прим. ред.). Я из Перми, в Чайковском бывал не раз и знал город, поэтому мне предложили быть координатором. Через несколько лет я стал заместителем художественного руководителя. Когда Митя решил сосредоточиться на других проектах, он спросил, не хочу ли я сам стать худруком. Так что у меня была понятная карьерная лестница, на которую я зашёл как бы случайно.

Что касается reMusik.org, то это была инициатива Мехди Хоссейни (композитора и основателя фестиваля reMusik.org — прим. ред.), который позвонил и предложил создать курсы для молодых авторов. Тогда он не знал, что я вообще занимаюсь образовательными проектами. Примерно за месяц мы с нуля создали программу и запустили курсы.
ВЕ (Вера Есаулкова) Не все композиторы занимаются организаторской деятельностью, ещё и в таком объёме. Почему это важно для тебя?

АХ Я вижу результат. Я получаю фидбэк от участников. Ещё, мне кажется, композитору важно создавать пространство не только для своих сочинений, но и для современной музыки вообще. В некотором смысле мы все вместе формируем среду. Конечно, бывает сложно. Иногда вместо того, чтобы сочинять, приходится заниматься перепиской, созвонами, составлением расписания. Но для меня это того стоит.

Мы думаем не только о сегодняшнем дне, мы создаем задел на будущее. Те, кто прошёл через Академию, уже не могут мыслить как раньше. Через 10–20 лет они будут формировать сцену современной музыки. Поэтому я решил, что, пока могу, буду этим заниматься.

ВЕ Консерватория не всегда может дать актуальные знания в области новой музыки, и творческие объединения часто возникают за её стенами. Как ты смотришь на профессиональное музыкальное образование наших дней? Насколько необходимо молодому музыканту учиться в консерватории?

АХ Я убеждён, что системная база нужна. Консерватория даёт классическую основу, но не всегда может предложить то, что необходимо профессионалам, работающим с современной музыкой. Поэтому появляются интенсивные курсы, которые пытаются эту задачу решить: Академия в Чайковском, практикум МАСМ, «Композиторские читки» Союза композиторов. Подобные проекты появляются в ответ на запрос молодых авторов и других музыкантов, стремящихся получить те знания, которые по каким-то причинам в консерваторскую программу не попали.

Когда я учился, в библиотеке просто отсутствовали партитуры, которые были необходимы для работы. Что-то удавалось взять в «Студии новой музыки» — но там были преимущественно те сочинения, которые они играли. В итоге все, кто имел доступ к редкой партитуре, копировали её и передавали друг другу.
ВП Влияет ли организационная работа композитора на его творчество?

АХ По-моему, всё наоборот: организаторская работа вырастает из творческих задач. Ты хочешь создать то, для чего пока нет возможностей, и тебе приходится эти возможности организовать. Этот принцип характерен не только для России: можно вспомнить Стефана Принса и ансамбль Nadar. Это был первый коллектив, который по-настоящему решил, что хочет работать именно с мультимедиа, электроникой, перформативными элементами. Стефан вместе с единомышленниками создал платформу для того, чтобы такая музыка существовала.

Сначала возникает художественная идея и потребность в её реализации. Фестиваль «Биомеханика», например, вырос из наших с Николаем Поповым сдвоенных авторских концертов, которые с 2011 года проходили практически каждый год в Рахманиновском зале. Хотелось, чтобы наши пьесы, которые исполнялись за границей, прозвучали и в России. Впоследствии нам захотелось показать и других интересных авторов — но изначально «Биомеханика» задумывалась как пространство для нашего творчества.

Но бывает и по-другому: за годы работы в Академии я переслушал тысячи работ молодых авторов, и это, несомненно, изменило мои взгляды на музыку. Мой педагог Юрий Каспаров однажды представил меня, третьекурсника с двумя пьесами в портфолио, как человека, у которого он учится писать современную музыку. Не знаю, удаётся ли уже мне как педагогу что-то привить молодым коллегам, но я точно многому у них научился.
ВП Выходит, что композитор в каком-то смысле всегда должен быть организатором.

АХ Так происходило, когда вокруг не было возможностей. К 2010 году у нас существовало четыре ансамбля современной музыки, и все они были созданы композиторами. Дальше ситуация потихоньку стала меняться. Когда я учился, мне казалось нормой, что композиторы вносят свой организаторский вклад. Сейчас появились институции, которые поддерживают авторов и которыми руководят музыканты разных профессий. Тем композиторам, кто учится сейчас, нет необходимости что-то организовывать. Мне сложно сказать, будут ли молодые авторы так же активно заниматься кураторством. Я надеюсь, что если будут, то по собственному выбору.

ВЕ В наши дни молодой композитор имеет много возможностей, чтобы заявить о себе. Как эти условия влияют на него?

АХ Есть несколько безусловно важных изменений. Когда я учился, первые несколько курсов мои пьесы вообще не исполнялись. У меня был выбор: либо писать музыку, которую могли бы сыграть студенты — то есть намеренно её упрощать, — либо то, что я хочу, зная, что в ближайшее время эти сочинения не прозвучат. Я выбрал второе и несколько лет не мог услышать того, что писал. Я не получал фидбэка от музыкантов, не имел практики, не понимал, где ошибся, и, соответственно, не мог делать выводов, необходимых для развития. Сейчас молодые композиторы могут общаться с музыкантами, получать записи и регулярно слушать, как звучит их музыка. Если, конечно, они сами к этому стремятся.
По окончании консерватории моё поколение отправлялось в свободное плавание. Многие уезжали учиться за рубеж, потому что не видели перспектив в России. Сейчас проблем тоже достаточно, но и какие-то возможности есть. Я думаю, это может менять представление молодых авторов о том, как они будут дальше профессионально существовать и развиваться.

Творческих заказов композиторам на систематической основе раньше не существовало. Сейчас они появились в виде программы «Ноты и квоты» Союза композиторов России. Здесь отчасти был перенят мировой опыт: во многих странах есть государственная поддержка музыкантов. Например, во Франции работает система, в некоторой степени похожая на ту, которая организована Союзом. Заявки на финансирование тоже подают исполнители; тоже необходимо указать, в какие даты планируется играть пьесы. Но есть и различия: в зарубежной программе можно указать автора из любой страны, но важно, чтобы музыка прозвучала во Франции.

Музыкальные институции стали обращать больше внимания на современных композиторов. Я не помню, чтобы лет пятнадцать назад филармонии брали их в резиденции или напрямую давали им заказы. Это было исключением, а сейчас кажется чем-то более систематическим.
ВЕ Когда создаётся благоприятная среда, возникает желание что-то делать вместе. Ты ощущаешь, что в наши дни исполнители, музыковеды и композиторы больше взаимодействуют друг с другом?

АХ Скорее, да. «Скорее» — потому что есть ощущение, что это происходит волнами. Такое сплочение я вижу не первый раз: похожее было, например, в конце нулевых в «Живом Журнале». Многие мои коллеги делились там партитурами и записями. Был дефицит любых материалов, связанных с современной музыкой. В «ЖЖ» происходило много общения и обмена разной информацией, опытом. Это было чем-то совсем новым — виртуальное пространство, которое помогло познакомиться людям из разных городов и даже стран. Эти знакомства впоследствии сыграли большую роль в организации проектов, связанных с развитием музыки в регионах России.

В начале 2010-х возникло Молодёжное отделение Союза композиторов — «МолОт», который создал Ярослав Судзиловский. В кругу первых музыкантов, которые тогда заинтересовались этим проектом, были Ярослав Тимофеев, Николай Попов, Марк Булошников, Эльмир Низамов, Станислав Маковский. Этот список можно продолжать долго. У них тоже была идея объединения музыковедов и композиторов. Это дало свои плоды. Впоследствии многие из тех, кого я назвал, отошли от сотрудничества с Молодёжным отделением и стали создавать свои проекты.
Сейчас мы снова переживаем такую волну. Вы попали на Академию, и, возможно, для вас такое близкое взаимодействие в новинку. Но подобное происходит регулярно, и Академия — лишь одно из мест, где это становится видно.

ВП То есть композитор-одиночка — это выдумка?

АХ Все очень индивидуально. Я думаю, многие композиторы предпочитают уединение, когда пишут — иногда какое-то продолжительное время. Я часто сталкивался с тем, что коллеги перестают отвечать на письма и сообщения, когда приближаются дедлайны, и могут абсолютно самоизолироваться от всех происходящих вокруг процессов. Потому что необходима высокая концентрация. Возможно, отсюда и возникла идея, что композитор — одиночка. Хотя я встречал авторов, которые могут писать музыку и в кафе, и когда их окружают люди, и когда вокруг что-то происходит. Мне так работать сложно.
ВП Ты тоже самоизолируешься?

АХ Зависит от этапа сочинения. На финальной стадии, когда необходимо лишь технически всё оформить и записать, я могу работать где угодно. Но на этапе, когда необходимо всё продумать и предслышать, лучше, чтобы я оставался абсолютно один.

ВЕ В Академии, помимо насыщенной образовательной программы, большую роль играет неформальное общение: вечерние игры, разговоры в столовой. Почему ты часто инициируешь такую деятельность и активно принимаешь в ней участие? Это тоже часть кураторского плана?

АХ Во-первых, мне это действительно нравится. Во-вторых, мы всё-таки представляем разные поколения, и мне интересно наблюдать за тем, как с годами что-то меняется в интересах участников, как они организуют свой досуг. Новое поколение мыслит по-другому. По-другому выстраивает собственные границы, чувствует, переживает.

Я воспринимаю всех участников Академии как своих молодых коллег, а не как подопечных. Каждый из них уже проделал большой путь, и я это ценю. Кто-то может быть более талантлив, чем я или другие педагоги. Просто мы находимся на разных этапах жизни.

Мне нравится, когда на Академии создаются условия, в которых нет стены между мной, другими педагогами и студентами. На первой Академии мы не ставили вместе обеденные столы. Ещё не дошли до этого. Потом вдруг поняли, что стоит сесть за один стол — и это невероятно меняет облик всего, чем мы занимаемся.
Ярослав Тимофеев: «Музыковед — это полиамор»
#сделано в Академии
Виктория Кожевникова
Настя Волобуева
Ярослав Тимофеев — музыковед, который сегодня может вести концерт в Московской филармонии, завтра читать лекцию в Кафедральном соборе Калининграда, а в перерывах — редактировать тексты для журнала «Музыкальная академия». В этом году он преподавал на XVI Международной академии молодых композиторов в Чайковском, где также проходил интенсив для молодых журналистов и кураторов. Участницы проекта Настя Волобуева (НВ) и Виктория Кожевникова (ВК) поговорили с ним о том, что составляет профессию музыковеда в наше время, об учителях и научных школах, о том, как готовить лекцию, и о том, почему иногда лучше не звонить композитору перед концертом.

Разговор состоялся 12 сентября 2026 года. Публикуем его фрагмент.

ВК (Виктория Кожевникова) Ярослав, из чего, на ваш взгляд, складывается работа современного музыковеда?

ЯТ (Ярослав Тимофеев) Сегодня музыковед работает на радио, телевидении, в интернете, читает публичные лекции, пишет аннотации, сопровождает работу концертных организаций и сам сочиняет музыку. Попробовать себя можно во всём, но чаще всего музыковед выбирает конкретную специализацию. Одни уходят в фундаментальную науку и посвящают жизнь узкой теме, в рамках которой становятся лучшими специалистами в мире. Другие несут знания о музыке и свои идеи широкой аудитории: ведут мастер-классы и читают лекции. Третьи выбирают педагогику. Сам я не преподаю: мне нравится путешествовать, выходить на сцену и рассказывать о музыке, а это несовместимо с ответственным преподаванием.

НВ (Настя Волобуева) Сами вы не преподаёте, но ведёте ли вы разговор — может быть, внутренний — с вашими учителями?

ЯТ В Новгородском колледже имени Рахманинова у меня была удивительная преподавательница: она подчинила себе учебные планы и расписание занятий. Если в консерватории только один курс истории зарубежной музыки ведут человек пятнадцать, то в колледже Виктория Приймак вела у нашей группы почти все специальные предметы.

Она брала группу раз в четыре года и не отпускала на протяжении всего этого времени. Мы проводили в её кабинете пять-шесть дней в неделю. Это была Платоновская академия внутри музыкального колледжа.
Такой формат — огромный вызов, ведь надоесть студентам очень легко. На курс поступило семь человек, закончили четверо. Даже по собственной воле нам бывает трудно видеть одно и то же лицо четыре года каждый день. Не знаю, решился бы я на такой героизм или нет. Я очень благодарен Виктории Приймак и уверен, что эти четыре года сформировали меня в наибольшей степени. Внутренний диалог с ней, в том числе внутренний спор, продолжаю постоянно.

В консерватории всё было иначе. Там — множество интересных преподавателей, среди которых я сразу разглядел своего единственного — Романа Александровича Насонова. Я знал, что пойду учиться именно к нему, хотя на первой же лекции он вызвал у меня противоречивые чувства. Как типичный ботаник, я сидел за первой партой, а он, входя в раж, резко вставал, быстро перемещался по аудитории, закрывал глаза… Звук от него на первой парте был такой сильный, что я ничего не понимал из того, что он говорил: децибелы затмевали всё. На следующей лекции я сел за последнюю парту — и полюбил Насонова раз и навсегда. Я услышал, что он говорит вдохновляющие, абсолютно неконвенциональные вещи.
Дальше жизнь закрутилась так, что теперь Роман Александрович работает редактором в журнале «Музыкальная академия», который я возглавляю. Это не значит, что у нас поменялась субординация: я по-прежнему уважаю и люблю его как учителя, но мы каждый день спорим в «Телеграме» о статьях, их деталях — находимся в живом диалоге.
ВК Кажется, у вас есть и учитель, с которым вы никогда не встречались, — Стравинский. Вы писали о нём диплом и диссертацию, а теперь ведете цикл «Весь Стравинский» в Московской филармонии. Почему именно он?

ЯТ Стравинский важен не только своей музыкой. Он важен как человек, который учит мыслить иначе, в том числе мыслить музыку иначе. Почему он самый влиятельный композитор XX века? Не потому, что все пытаются подражать «Весне священной», а потому, что Стравинский «Весной священной» и другими опусами открыл композиторам: оказывается, можно всё. Оказывается, традицию можно просто выдохнуть, как воздух, и её не будет, а можно потом вдохнуть снова, если захочется. Если мы просто будем знать всего Стравинского на слух и лучше понимать, зачем и что он написал, слушательская культура уже станет совершенно другой. Она необратимо изменится. Нет другого композитора, который в такой же степени учил бы мыслить. Поэтому я когда-то и выбрал его — в качестве дистанционного наставника.

ВК Учитель — это часто ещё и школа. Существуют ли сегодня музыковедческие школы? Можно ли по тексту понять, чей это ученик?

ЯТ Мне, конечно, ещё рано говорить, что всё мельчает и раньше трава была зеленее, но я уже начну. Могучие школы складывались в противостоянии — было из-за чего точить зубы.

Я сам учился в традициях холоповской школы, хотя не застал Юрия Николаевича — застал его ближайших последователей. Валерия Стефановна Ценова, которая вела у нас гармонию, была, возможно, самой преданной его ученицей и преемницей.

Сейчас есть сильные, яркие преподаватели, которые влияют на своих учеников. Но это уже не школы, а скорее отдельные личности.

Темы, которые становятся полем для дискуссий, во многом возникают благодаря таким личностям. Наука — это не какая-то субстанция, которая лежит в воображаемой мировой библиотеке и ждёт, пока учёные подойдут и разложат карточки. Наука — это и есть люди. Нет никакой единой объективной универсальной науки.

Когда приходит условный Адорно, Холопов или Асафьев, вдруг оказывается, что есть обо что точить зубы. В первые годы советской власти Чайковского называли третьесортным композитором и певцом мелкобуржуазных печалей. А Асафьев сказал, что Чайковский — это наше всё. Вместе с коллегами он воздвиг Чайковскому нерукотворный памятник, а потом, кстати, и рукотворный: Асафьев входил в худсовет, который решал судьбу монумента на Большой Никитской. Так что музыковед порой может изменить облик великого композитора в глазах потомков.
НВ Если наука — это люди, то что сегодня должен уметь музыковед-исследователь? Каких компетенций сейчас не хватает музыковедам?

ЯТ Музыковеды делятся на теоретиков и историков, и проблемы у них всегда разные. Историкам, например, зачастую не хватает точности анализа, а теоретикам — знания контекста. Поэтому мне хочется, чтобы начинающий музыковед как можно дольше держался между историей и теорией, помнил, что надо и читать постоянно, и слушать, и слышать.
Сегодня немногие умеют и любят по-настоящему кропотливо разбираться с французскими, немецкими, итальянскими текстами. Всё это поручается интернет-сервисам. В итоге мозг перестаёт работать в сторону лингвистики и связанной с ней философии, а в XX веке это было едва ли не доминирующее направление. Нужно уметь читать и понимать тексты, которые положены на музыку, мемуары композиторов, их трактаты, учебники.

Элизиумом музыковедения я считаю дисциплину с неблагозвучным названием «анализ музыкальных форм». Осваивая её, сначала вытягиваешь теоретические познания и умозаключения, а через них — общекультурные, включая исторические и социологические. Такой целостный анализ разрабатывали в Советском Союзе; мне довелось застать Евгения Владимировича Назайкинского, который великолепно владел этим методом.

НВ А как эти навыки и знания превращаются в работу на сцене? Давайте разберём по шагам: с чего начинается лекция?

ЯТ Стартовых точек — две. Либо тебе задают тему, либо ты выбираешь её сам — и тогда нужно найти ту, которая зажжёт тебя. Я всегда жду этого ощущения внутри, перебирая возможные варианты. Хорошая тема будет питать и согревать во время подготовки.

На этом этапе важно учитывать и адекватность задачи — например, если вас пригласили выступить на металлургическом комбинате (у меня было такое), не стоит закапываться в детали. Когда вы соотнесли своё внутреннее горение с тем, что тема подходит к ситуации, начинается второй этап — сбор сведений. Вы читаете всё, что можно, ищете источники.

НВ Источники при этом не только музыковедческие?

ЯТ Всегда нужно выходить в разные сферы. Недавно в Московской филармонии я вёл программу, где играли Первый фортепианный концерт Прокофьева. Критики в 1912 году назвали его «футбольным»: для них это было оскорбление, а для Прокофьева — едва ли не комплимент. Готовясь, я подумал: а ведь футбол тогда был свежим явлением. Надо навести справки. Оказалось, что ровно в 1912 году появился Всероссийский футбольный союз, который стал членом ФИФА. Мы не знаем, был ли Прокофьев в курсе, но совпадение очень симпатичное и выигрышное для рассказа.

Я собираю все идеи и наброски в документ. Когда материала становится больше, чем нужно для лекции (именно больше, а не столько, сколько нужно), начинаю его обдумывать. Перечитываю всё собранное, рождаются тезисы. Записываю их отдельно, ранжирую, пытаюсь понять, какие из них самое интересные и важные. Выстраивается скелетик. Хребет лекции для меня — это всегда идея. Не история, не факты, не названия. Если идеи нет, хорошей лекции не получится.

НВ Идея — это главный тезис?

ЯТ Это то, ради чего вы делаете лекцию. Дальше остальные идеи сплетаются вокруг неё, как стебли. Выстраивается драматургия: как начать, как не выдать всего заранее, как создать ожидание, саспенс, желание двигаться дальше; когда преподнести главный тезис; как завершить, как выйти. Потом наступает этап фактчекинга.
ВК А как вы готовитесь, когда нужно рассказать о совсем новом сочинении? Ходите ли на репетиции, смотрите партитуры?

ЯТ Рассказ о новом сочинении я называю музыковедческим акушерством. Автор родил, а наша задача — принять плод и передать его аудитории. Конечно, это ответственность. Живой композитор для музыковеда — всегда бóльшая проблема, чем мёртвый. Есть ответственность и перед публикой, и перед самим сочинением. Но если бояться волков, в лес не попадёшь. Надо рисковать.

Первым делом я прошу ноты и по возможности запись. В авангардной музыке услышать партитуру внутренним слухом бывает почти невозможно: традиционных нот зачастую нет, зато есть множество указаний, значков, легенда. Поэтому мне нужна запись репетиции.

Когда первое знакомство с музыкой случилось, я пытаюсь придумать, как о ней рассказывать, — тем же методом: найти идею и из неё что-то вырастить. В идеале только после этого я звоню композитору, и только если остались важные вопросы. А бывает (и нередко), что рассказ уже сложился и я понимаю, что он поможет музыке, даст аудитории ключики. Тогда я принципиально не звоню композитору, чтобы он меня не огорчил. Вдруг выяснится, что я пошёл абсолютно не в ту сторону? Что мне тогда делать со своим рассказом?

В конечном счёте, как только композитор поставил двойную сплошную черту в конце, это уже не его музыка. Это наша общая музыка, она принадлежит всем. Поэтому я имею полное моральное право рассказать о ней так, как я её услышал. Конечно, со всем уважением к композитору и с желанием ему помочь.

НВ Концертной программе тоже нужна идея, как и лекции?

ЯТ В программе идея может быть стержнем, а может вообще отсутствовать, потому что концерты, к счастью, бывают разные. Концерт — это в первую очередь не интеллектуальный процесс, а звуковой. Если мы делаем лекцию, мы должны опираться на интеллект, а не на тембр голоса или эмоциональность выступающего. А концерт может просто состоять из двенадцати прелюдий и фуг Баха и быть прекрасным. И никакой идеи больше не надо. На другом, не менее притягательном полюсе — сложнейшие концептуальные программы, в которых внезапно обнаруживаются связи между произведениями разных эпох, стилей или стран. Связи, которые мы никогда бы не уловили, если бы не это соседство.
НВ А чем отличается ваша работа, когда вы не ведущий, а автор цикла — как в случае с «Вещью в себе» в Московской филармонии?

ЯТ Ответственность другая. Когда программу составил человек со стороны, мне остаётся только найти в ней логику или констатировать для себя её отсутствие, но я не должен за это отвечать. Моя задача — прошить нитками имеющуюся ткань. Если ты автор цикла или концерта, мозг работает иначе: все возможные претензии он направляет на тебя самого, и ты заранее от них защищаешься — ищешь пробоины в своём проекте и латаешь их.

ВК А как вы вообще пришли к тому, чтобы придумывать концерты и циклы? В консерваториях ведь этому не учат.

ЯТ Я не прирождённый куратор. Мне интересно исследовать музыку, пытаться в ней разобраться, но гораздо меньше хочется заниматься организацией. Придумывать концерты, приводить на них людей — это отдельная, совершенно другая профессия. Но мне захотелось доносить до людей то, что кажется важным, и как следствие я был вынужден придумывать концертные программы. Цель и средства поменялись местами. Чтобы иметь возможность рассказать всё, что я думаю о Стиве Райхе, мне пришлось убедить филармонию осуществить российскую премьеру «Музыки пустыни».

Потом появилась ещё одна площадка. Владелец московского бизнес-центра «Демидов» хотел проводить концерты в огромном атриуме и предложил мне их придумывать. Поначалу я хотел отказаться: объяснил, что могу рассказывать о музыке, но составлять программы не хочу. В итоге мы договорились, что я буду делать и то, и другое. Так появилась площадка в центре Москвы, где я могу абсолютно самостоятельно приглашать кого хочу и рассказывать что хочу. Я звоню музыканту, он присылает пятнадцать сочинений из своего репертуара, а я выбираю те, о которых мне интересно рассказать и между которыми я вижу необычную связь. Там прошло уже больше шестидесяти концертов, и почти все они строятся по этому методу.

Вопрос из зала (композитор София Филянина) Как композитору читать Адорно? Я не могу. Мне хочется кинуть в него его же книжкой.

ЯТ Вы всё правильно делаете и заодно демонстрируете нам разницу между композитором и музыковедом. Композитор, чтобы стать собой, обязан многое отвергнуть. Он не может быть вселюбом, иначе не проявится. Творческая личность оформляется через отрицание чужого. А музыковед — это полиамор. Он обязан любить совершенно разную музыку. Чем больше — тем лучше. Есть композиторы, которые мне не очень близки, но я, преодолевая своё бесчувствие к ним, пытаюсь понять, чем же они сильны, чем покорили мир. Мой идеал — любить всю хорошую музыку, написанную на Земле, и знать, почему я её люблю. А ваша задача — найти то, что вы с силой оттолкнёте, чтобы поплыть в противоположном направлении. Найти, с кем и против кого вы дружите. Поэтому не читайте Адорно, если вам не нравится. А в качестве противоядия попробуйте почитать «Древо музыки» Генриха Орлова.